На свет знаний сквозь блокаду и время

Судьба не раз спасала Вадима Павловича Цыпленкова от гибели, сталкивала с хорошими людьми. Восьмого января 1942 года он добровольцем ушел на фронт. Воевал на Ленинградском, позднее — на 3-ем Белорусском фронтах. Участвовал в освобождении Витебска и взятии Кенигсберга, бился с врагом под Старой Руссой. Закончил войну сержантом морских подразделений. Из-под бомбежек он всегда выходил целым и невредимым. Голубые глаза, смотрящие на мир уже 90 лет, помнят и Великую Отечественную, и утопические надежды построить социализм, и разруху девяностых, и космические инновации XXI века.

Сегодня его охраняют смелые защитники: две птицы — волнистые попугаи Чика и Чака — и небольшая собачка Эмиль (в душе — настоящий сенбернар). Любимое место хозяина — старый письменный стол, заставленный кипами папок с записями, архивами, стопками книг и фотоальбомами разных десятилетий. Пока греется чайник, на стене казаки пишут письмо турецкому султану. Передо мной книга В. П. Цыпленкова. Название простое: «Эпоха». Вот попугаи расправили крылья перед взлетом, и открылась первая страничка.

Я родился в Ленинграде весенним мартовским днем. Был озорным мальчишкой, но прилежным в учебе. Как раз в мае 1941 года закончил девять классов, официально перешел в десятый и ждал, что в сентябре у нас начнется последний учебный год. Помню, очень ждал! Хотелось окончить школу и поступить в институт. Все думал: куда же мне именно пойти? В сельскохозяйственный институт бы, но отец рекомендовал мне Военно-медицинскую академию. Просто родители медики были. А в июне уже началась война. Какой был первый день? Молотов выступил по радио: без объявления войны напали немцы. Тогда были такие круглые «тарелки» в домах, что-то вроде радиоприемников.

Вот вам и день. Конечно, раз война − нужно предпринимать какие-то действия. Я не смог остаться в школе. Очень быстро немцы подошли, началась блокада. Слишком быстро. Дождались мы первого сентября. Думали, что война будет такой же недолгой, как и Финская. Буквально, год, не больше. В Ленинграде становилось все хуже и хуже. Занятия в школе не начались. Я решил тогда пойти работать. Хоть и был мальчишка, но понимал, что надо как-то «участвовать». Патриот!

Взяли меня в контору по строительству особых объектов — бомбоубежищ. К этому времени уже и с питанием стало плохо. Я получал рабочую карточку. Рабочая карточка — 150 грамм хлеба, а иждивенческая — 125. Других продуктов было катастрофически мало. А бывало, что и хлеба не бывало. Мы стали потихонечку умирать. Смерть подкрадывалась. Тихая, постепенная − я ее так назвал. Когда бомбили — сразу гром. Осколки летят, убивают. А здесь: вроде живой, ходишь, а утром встать не можешь, глаза отекают. Все мужчины, которые остались, начали умирать. В доме почти все скончались. А женщины, вероятно, так биологически устроены, что более устойчивы. Только одна баба Липа из нашего дома умерла. Совсем старушка была. Ее дочка побила и отняла у нее карточки.

Положение было настолько тяжелое, что я вскоре и работать не мог, еле ходил. Начались боли. Пошел к врачам. Мне дали больничный лист. Мое существование в декабре подошло к концу. Гастрит. Еды никакой. Питались жмыхами. Они есть разные. Вот подсолнечные можно было кушать. Мы грызли их, ведь это сладко, вкусно. А потом и жмыха не осталось. Попадалась только хлопковая шелуха, похожая на цементные плитки. Ни разгрызть, ни раскусить, и пользы никакой. Ее нужно было размалывать в ступках, размачивать, делать лепешки. Клей варили столярный − студень получался.

В очередной раз подумал: «Жизнь моя подошла к концу». И в это время, 20 января, мне сообщили, что из Седьмой отдельной армии Волховского фронта пришла машина. Мой старший брат Евгений уже служил в армии. Мне на тот момент еще 17 лет не исполнилось. Сажусь в машину с боеприпасами. Она едет по Ладожскому озеру ночью в армию. Когда ехал, вспоминал: самая сложная, страшная жизнь была с 10 по 15 января 1942 года.

Люди падали и умирали на улицах. Однажды по пути на работу, будучи уже больным, рассчитал: от Смольного проспекта, где я жил, до Греческого мимо меня провезли 25 тел умерших людей. В простынях, половиках, в детских саночках женщины парами тащили их на Охтинское кладбище. Свозили в разные места. Именно поэтому я тоже считал, что и моей жизни скоро придет конец. Но вот я попадаю в армию.

Как ни странно, меня сразу определили в морскую пехоту, 69-ю морскую бригаду. Я не видел, что из себя представлял. Меня не воспринимали как живого человека − настолько я был дистрофиком. Попал я туда «нелегально», пришел пешком. Так получилось. И меня в штабе бригады задержали, спросили:

− Ты куда едешь?
− Я на фронт иду. Брата искать.

Оставили, потому что был грамотным. Стал писарем. Я пришел к ним из голодного города, поэтому хорошо помню, как при встрече меня накормили. Не верилось даже. Заключил договор с самим собой: брат придет за мной, а пока жду его — поработаю здесь. Странно, но меня сразу допустили к секретным документам. Под моей рукой были списки всей бригады: кто и что делает. Сейчас смущаюсь своей тогдашней наивности, потому что я обратил внимание только на один факт: во всем списке был лишь один Вадим (Иванов из третьего батальона) − мой тезка. Редкое на то время имя. С этим Вадимом, как оказалось, начальником штаба, я встретился после войны, когда ему было 84 года. Поговорили.

Напомню, что пришел я в штаб пешком, просто так. Никаких документов у меня не было, кроме паспорта. Мной позже заинтересовался особый отдел: что я за человек и откуда появился, почему допустили к секретной работе. Заступились старые большевики. Решили меня снова проверить, хитро и аккуратно. Лишь потом я догадался, что именно это была за проверка. Приказом начальника политотдела меня перевели в его бригаду. Вызвал к себе батальонный комиссар Киселев. Прохожу, сажусь. Около меня три офицера, два старших политрука, все серьезные, аж немного страшновато. А комиссар сходу спрашивает:

— Где вы жили?
— В Ленинграде, на Смольном проспекте.
— Назовите в вашем районе самых отъявленных хулиганов.
— Ну, пожалуйста. Вот: Вася Грязный, Дунька Кабан, Манька Колбасница…
— Все, хватит.

Мне очень везло с людьми. Всегда встречались хорошие, относились ко мне с теплом и заботой. Иногда кажется мне, что я их выдумал. Или они приснились мне. Вроде бы война, голод, смерти вокруг, а люди- то добрые! Интересно, чем я заслужил такое?

Помню такой эпизод: во время той самой проверки меня офицерами нашу бригаду отвели с фронта в тыл, стали пополнять, обеспечивать новым дополнительным вооружением, готовили к прорыву блокады Ленинграда. Я не знал этого, потому что на тот момент был переведен в политотдел, никаких списков уже не видел, в курсе боевых дел не был. А комиссар Киселев понимал, что через некоторое время будет очень сильное сражение. Он мне дал командировку домой под предлогом навестить отца. Бессрочную. И бумагу с фразой: «Оказывать во всем содействие». Плюс ко всему пищевой аттестат. Где это видано было? На войне − отпуск сколько пожелаешь!

Ну, я поехал. Бригада, как я узнал позже, была разбита. Это был первый прорыв, январь 1942 года. Неудачный. Да и бригаду всю ликвидировали. Многие не знали, кто остался жив, а кто «уснул». Куда же мне теперь? Встретился еще один хороший человек, солнечный такой. Он сказал: «Поедем со мной».

С того момента я служил в шестой воздушной армии. Подвозивший меня человек оказался начальником района авиационного базирования, майор Свешников, очень большой начальник. У него был легковой автомобиль Opel Kadett, трофейный. Взял он меня в качестве шофера. Все недоумевали, как так получилось, посматривали на меня косо. Боевой строгий офицер взял работать неизвестного ленинградского мальчика!
Это была новая рота, потому что тогда повсеместно стремительно организовывали армию: создавали новые части, проводили мобилизацию. Я остался в 60-й отдельной роте связи (60 РАБ — район авиационного базирования. - Прим. авт.).

Быстренько обучился радиоделу, стал настоящим радистом. Подготавливали меня профессионально, все боялись Свешникова, потому что он строгий был майор. Чуть что не так — разжалует. Требовал безупречного выполнения задания. Приказы исполнялись немедленно и беспрекословно.

В 1942-м в армию уже стали поступать девушки в возрасте от 19 лет: телефонистки, телеграфистки и даже шоферы. У нас их насчитывалось 23, жили в отдельной землянке. Места в мужских землянках не хватало, поэтому меня подселили к девушкам. На фронт шел, а попал к девчонкам! Они смотрели на меня, как на ребенка. Меня там плащ-палаткой отделили, соорудив личную зону.

Вечером как-то возвращаюсь с учебы, а мне сообщают, что прибыли новые шоферы, две девчонки. Им некуда было устроиться на ночлег, и они заняли мою кровать. Но сдаваться без боя я не собирался − молоденький был. Ночью объявили тревогу. Одна из новоприбывших девушек в суматохе потеряла свою каску и схватила мою. А какой я воин без защитного головного убора? Ну, полезли мы с ней в драку. Каску я все-таки отвоевал. Дошло до начальства. В этот же день меня перевели в другую землянку к старичку, плотнику Панину.

Из действительно боевых эпизодов запоминающимися для меня стали «встречи» с бомбами. Их было несколько. Во время блокады город часто подвергался обстрелу, около семи часов вечера семь дней в неделю. Однажды, 19 сентября 1941 года, днем налетели бомбардировщики. Мы с женщинами в это время копали яму для водоема у детского дома. Летчик увидел большой военный объект и бросил бомбу. Причем, когда налетели самолеты, все сбежали в домик, стоящий рядом, спрятались, чтобы хоть как-то уберечься от осколков. Если бы в домик снаряд попал, погибли бы все. А я не спрятался, растерялся, продолжал стоять у металлического забора Смольного сада.

И бомба упала в двух шагах от меня. Представляете?! Взрыв! Меня волной подняло вверх, по воздуху потащило и бросило прямо на дверь того самого домика. Я вышиб дверь и упал в руки одной женщины. Все засмеялись, да и я тоже. Самое интересное, что ни одной царапинки не осталось, ни один осколок не задел, даже синяков от выбитой двери не было. Чудеса в решете.

Через некоторое время раздался такой громадный взрыв, что наше «убежище» затрясло, как карточный домик. Еще бомбили. Снаряд попал в Академию легкой промышленности на Суворовском проспекте, в которой временно размещался военный госпиталь. Здание загорелось, раненых было видимо-невидимо. Мы бросили всю работу и побежали смотреть, помогать. Из транспорта до декабря месяца 1941 года пока продолжали ходить трамваи. Я возвращался с работы по Невскому проспекту, шел на остановку у Московского вокзала. По левой стороне когда-то была Знаменская церковь, теперь разрушенная и огороженная забором. Как раз за ней находилась нужная мне остановка.

У церковки в подвальчике размещался небольшой магазинчик. Зачем я туда спустился, так и не понял до сих пор. Только миновал последнюю нижнюю ступеньку, услышал грохот. Бомба. Выбегаю на улицу — кругом около 30 трупов. Бомба упала на остановку. Никто не выжил, а меня уберегла нелегкая. Сандружинницы побежали с носилками.

А вот еще один случай произошел, когда я возвращался домой по «бессрочной» командировке. На станции «Волхов» познакомился с солдатиком, в одну сторону нам надо было. На спине у солдатика пищевой мешок, в нем − буханки хлеба, винтовка, магазин с патронами. А я гол как сокол. Налетело девять немецких самолетов. Делать нечего − улеглись на шпалы. Я − по правую сторону, дружок — по левую. И так бомбили этот Волхов, страх! Рельсы над нами стоят, мы лежим. Бомбы падают. Осколки летят. Шум… Отбомбились, улетели. Мы встали, осмотрелись. У солдатика мешок на спине пробит осколками. Все булки так и были нашпигованы кусочками снарядов. Один осколок попал четко в магазинную коробку и вмял ее. Если бы не эта жестянка, не жить бы парню, потому что весь живот разрезало бы. У меня — ничего, только глаз дергался. Вот и спрашивается, под какой звездой я родился? Как и все — под Солнцем.

С авиацией у меня отношения завязались как-то сразу. Работал на радиостанции, станции наведения. Нужно было следить за самолетами и давать указания. Например, видишь фашистские самолеты и быстрее: «Командир Кериянов, сверху, справа, чуть пониже!» Наводчиком и прослужил до окончания войны.

Был июнь 1944 года. Операция «Багратион». Нашу часть бросили на третий Белорусский фронт для освобождения Минска. Ночью мы прибыли на станцию «Лесная», сгрузили роту радистов. В нашем ведении было три радиостанции. Одна называлась «РСБ» — машина-полуторка, деревянный фургон с окошечками. Там и находилась моя радиостанция. Не проехали и двух километров, как сломалась машина. Так на сельской дороге и встала. Мне говорят: «Ты остаешься охранять, а мы поедем дальше, на другие две». Выбирать не приходилось, я остался. Ночь, ужасная темнота. Услышал, как подошел эшелон, начали сгружать танки. По звуку «гусениц» опознал их. «Ну, танки танками», — подумал про себя. Через некоторое время новые звуки: танки пошли. Причем, по дороге, прямо на меня. Батюшки, что делать?

На дороге я, мой карабин и груды движущегося в кромешной тьме на меня металла. Уйти? Раздавят деревянный фургончик. Как в глаза потом посмотрю ребятам? Получится, что я спрятавшийся трус. Остаться? Идут, идут. Страшно. Если раздавят, то хоть трусом не буду. Буду стоять. Вот-вот уже коснется первый моего носа, танком пахнет. Буквально в метре от меня он развернулся и ушел в сторону по бездорожью. Все остальные − вереницей за ним. Как могли заметить меня? Я не курил, никаких световых опознавательных знаков у меня не было. Стрелять я не мог, да и куда? В танк? Лишь тьма беспросветная, а в ней я стою со своим маленьким карабином. Уберегло. «В рубахе ты родился, Вадимка!» — удивлялись ребята. За освобождение Белоруссии у меня медаль есть.

После очередного напряженного дня все летчики и команда радистов-наводчиков мирно спали. Была уже поздняя ночь. Вдруг раздается стрельба из автоматов, пистолетов, гремят орудия. Вскакиваю и тут же бегу на улицу. А там ликующие возгласы наполняют воздух: «Ура-а-а-а-а! Фашистская Германия капитулировала! Победа, ребята-а-а-а!» А я давай плясать! Я стою на улице, а в душе гармонь играет! Забегаю в помещение, где все спят, поднимаю всех на ноги. Мы обнимаемся. Никто не смог уснуть в ту ночь. Никто не мог поверить, что все закончилось.

Служба в полку связи подарила мне хороших друзей-однополчан, общение с которыми не прекратилось и после войны. Правда, мобилизовались они раньше меня. Окончили школы, поступили в различные академии.

Мне пришлось еще подождать немного. Постепенно наш полк был сокращен до батальона. Вместо полковника Безуглова принял командование майор Кивров. Меня отправили в маленький городок Бриг, что на Одере. Там формировалась новая часть. Именно в Бриге я получил долгожданный «дембель» в конце 1950 года. Началась новая старая жизнь, которую зовут «гражданской». Вот и получается, моя жизнь прошла от первой пятилетки (1928 год — начало социализма) и до 1992 года (окончание социализма), когда я ушел на пенсию. Эпоха.

Ярославна Коурова